[indent]— Постой, Венди!
[indent]Дребезжащий голос Сильвии Дейм звучал инородным в комнате полной умных машин. Одна такая, стоимостью в два миллиарда долларов, прямо сейчас выскочила в коридор, сверкая голыми пятками. И всё, что они —  как люди, — могли предпринять, так это таращиться ей вслед и снимать показания с мониторов.
[indent]— Нет-нет, пусть идёт, — Кавалье не выглядел разочарованным, скорее заинтригованным, глаза у него блестели, — трекер работает?
[indent]Он повернул голову.
[indent]— Артур?
[indent]— Да, сэр. Есть сигнал.
[indent]Сигнал и впрямь был. Красной пульсирующей точкой на экране. Эта точка показывала перемещения Венди в реальном времени, как внутри комплекса, так и за его пределами, если она вдруг решит испытать свои возможности снаружи.
[indent]— Супер, — Бой подкинул в воздух мячик-антистресс, который с мягким шлепком приземлился обратно к нему в ладонь, — глянем, что она будет делать.

* * *

[indent]«Я буду здесь, когда ты проснёшься».
[indent]Это последнее, что сказал Кирш умирающей одиннадцатилетней девочке по имени Марси, прежде чем доктор Сильвия увела её за руку в последнее путешествие. Неоперабельный рак. Четвёртая стадия. Метастазы уже вышли за пределы первичного очага, и шансы на ремиссию в таком случае крайне малы. Да, врачи выиграли Марси немного времени. Ставили капельницы, от которых мутит, выпадают волосы, но ничего, ни облучение, ни иголки, не смогли бы в конечном итоге её спасти. Болезнь съела бы девочку в среднем за полгода. Последние месяцы жизни превратились бы в ад. Постоянные боли, тошнота, судороги, слабость, доходящая до обмороков. Однажды Марси просто не смогла бы встать с кровати, и её путь всё равно подошёл бы к концу.
[indent]Таковая печальная правда человечества.
[indent]Люди умирают.
[indent]Кирш смотрел на скорпиона, пойманного в большой стеклянный аквариум. Он без конца ползал кругами, ощупывал гладкие стены своей невидимой тюрьмы. Бой Кавалье, генеральный директор «Продиджи», годами искал выход из собственной тюрьмы — тюрьмы человеческого тела. Два слова. Цифровое бессмертие. Раньше они уже пытались перенести человеческое сознание в машину. Первые попытки были неудачными, Кирш вёл подробную отчётность. В секретной экспериментальной программе участвовали мужчины и женщины самых разных возрастных групп, но никогда не дети (тогда этот вариант даже не рассматривался). Это были безнадёжные больные. Инвалиды. Заключённые на пожизненном или приговорённые к смертной казни. 
[indent]Перенос осуществлялся в тела-прототипы, далеко не такие совершенные, как модель, разработанная для Марси, а модифицировать их планировалось уже постфактум — в случае успеха, который... так и не наступил. Выяснилось, что скачать «мозг» взрослого человека и загрузить в синтетический носитель без существенных «погрешностей» практически невозможно. Происходила дефрагментация. Перегрузка. Сильнейший для психики стресс. Большинство испытуемых рано или поздно сходили с ума. Кататонический ступор, острый психоз, вспышки агрессии, бред преследования и просто бред — симптомы варьировались от случая к случаю, иногда шли по нарастающей. Сознание взрослых подопытных оказалось слишком закостенелым, не способным справиться с новой реальностью.
[indent]По завершению первой фазы все неудавшиеся образцы были ликвидированы.
[indent]Кирш предполагал, что в этот раз картина будет отличаться. Они ещё не экспериментировали на детях. В научном сообществе такие опыты считаются негуманными — формально они запрещены, — однако же, вовсе не этика двигает прогресс. Нет, прогресс двигают люди, вроде Кавалье, готовые пойти на риск. Для всего мира девочка по имени Марси Хермет уже мертва. Её отец подписал нужные бумаги. Её брат ничего не знает. Юристы «Продиджи» провернули всё так, что комар носа не подточит. По требованию они провернут это снова. С другими детьми. Кирш не испытывал угрызений совести по этому поводу (как и по любому другому). Им нужны были подопытные. Психика на стадии своего формирования действительно более гибкая — это может стать решающим фактором. Стало быть, подбор кандидатов из младшей возрастной группы полностью оправдан. Что до этической стороны вопроса, этим пусть занимаются люди.
[indent]Когда Кирш зафиксировал движение — звук, вибрацию торопливых шагов, — он растерял интерес к скорпиону, которого изучал всё это время. Выпрямился. Прислушался. Кто-то приближался к комнате отдыха. Быстро. Предположительно, бежал. Скорпион продолжал копошиться в земле. Масштабы его жилплощади изменились с тех пор, как Марси виделась с ним в последний раз. Теперь это был полноценный террариум, приспособленный для содержания таких опасных существ. Под надёжной крышкой крепились лампы, по центру из грунта торчала коряга, много зелени, камни, цветы, справа вентиляция, панель контроля температуры и влажности. Кирш пытался создать для скорпиона оптимальные условия. В перспективе, было бы неплохо заполучить ещё один образец, может даже заняться их разведением. Маленькое хобби, которым Кирш заполнял промежутки в своём расписании.
[indent]Хобби, с которым у Кавалье не было проблем.
[indent]Марси влетела в комнату как марафонец. Нет, конечно, это была уже не Марси, но андроид нового поколения с воспоминаниями Марси, подгруженными в систему. Тело настоящей Марси — больной лысой девочки, которая едва могла ходить — уже завернули в стерильный мешок и вывезли из лаборатории. Избавились от улик. Едва ли вчерашнему ребёнку понравится увидеть себя мёртвой, со стеклянными глазами, на соседнем столе. Лишний фактор стресса. Неоправданный риск. Труп кремируют, а может закопают на красивом пятачке в саду, куда почти никто не ходит. Если Кирш вдруг захочет с Марси попрощаться, по-настоящему попрощаться, он сделает это на её могиле — как заведено у людей.
[indent]— Только посмотри на себя, — синтетик заложил руки за спину, безупречная осанка, уголки губ дёрнулись вверх, — я вижу, всё прошло успешно.
[indent]Солнце клонилось к закату, но в комнате отдыха всё ещё было светло. Тёплый рассеянный свет пробивался сквозь зелёные кроны, застревал в перемычках между панорамными окнами. Тумбы, кресла, столы, апельсиновые деревья в горшках, всё горело оранжевым и жёлтым. Волосы Кирша горели тоже, топорщились на висках и затылке, позолоченные по краям. Белый, как известно, лучше всего отражает свет. На фоне активной и радостной Марси, которая расхаживала по комнате, жестикулировала, говорила с ним, Кирш выглядел как манекен. Крайне реалистичный, да, но всё ещё манекен. Он двигался неохотно, будто экономил ресурсы. Плавно поворачивал корпус и голову, чтобы держать девочку в поле зрения, улыбался, приподнимал и опускал брови, имитируя заинтересованность.
[indent]— Ты уже выбрала себе имя? — спросил он, когда Марси с интересом прильнула к стеклу террариума. — Новой тебе нужно новое имя.
[indent]В е н д и.
[indent]Ну, конечно.
[indent]Кирш кивнул и в общем-то не удивился. Бой проводил с Марси достаточно времени, чтобы навязать ей выбор без выбора. Испытуемым из первой фазы они давали разве что номера, но к детям у мальчика-гения была своего рода слабость. Сентиментальный аспект. Как знать, может всё дело в том, что нормального детства у него никогда не было, а через притянутую за уши сказочную философию он стремился как-то это компенсировать. А может быть и нет. Вероятней всего, Кавалье просто нравилось, чтобы вещи и люди назывались так, как ему взбредёт в голову, раз на этом острове — и в этом городе, — он единственный царь и бог.
[indent]— Венди, — тонкая улыбка, — это прекрасный выбор.
[indent]Скорпион спрятался под корягу. Кирш перевёл взгляд в угол комнаты, туда, где под потолком поблёскивал чёрный гладкий объектив камеры. За ними наблюдают. Ждут, когда он приведёт Венди обратно, и команда завершит первичные тесты — убедится, что все показатели в норме. Одним из таких тестов было интервью. Ряд стандартных вопросов для оценки когнитивного уровня. Кирш мог бы провести его прямо сейчас. Мог бы, но не стал. Пускай этим занимается доктор Сильвия. Ему же было любопытно за Венди понаблюдать, точно так же как она, минуту назад, наблюдала за скорпионом — почти в естественной среде. Важно понимать, что не у всех кандидатов из прошлой «бракованной» партии получилось ответить даже на базовые вопросы, а Венди, на первый взгляд, не испытывала никаких неудобств. Наоборот. Ей нравилось новое тело, как ребёнку нравится новый велосипед. Кирш так же не заметил никаких критических сбоев в её речи или мышлении.
[indent]— Как думаешь, скорпиону нравится новый дом?

Тишина в особняке Ксавьера никогда не была абсолютной. Она дышала, пульсировала в такт спящим разумам, и Джин Грей, даже во сне, привыкла различать каждый его оттенок. Но этой ночью тишина сгустилась, стала вязкой и душной. За окном спальни не пели сверчки, не шумел ветер в кронах вековых дубов. Мир замер, затаил дыхание, ожидая чего-то неотвратимого.

Джин проснулась не от звука. Глаза её распахнулись, зрачки затопили всю радужку, заменив тёплый изумрудный оттенок двумя бездонными колодцами. В них не отражался лунный свет, льющийся из окна; они поглощали его. Скотт спал рядом, положив ладонь на её подушку, в паре дюймов от её волос — длинных, огненно-рыжих, разметавшихся по наволочке подобно языкам застывшего пламени. Его присутствие, обычно служившее ей якорем, сейчас ощущалось, как помеха. Незначительная. Досадная.

Она села на постели. Движение было плавным, механическим, лишенным той врожденной грации, с которой Джин поправляла волосы или тянулась за утренней чашкой чая — словно её тело подвесили на невидимых нитях. Лямка ночного платья соскользнула с её плеча, обнажая хрупкую ключицу и россыпь веснушек, но Джин этого не почувствовала. Ровно так же, как и не почувствовала холода, когда её босые ступни беззвучно коснулись прохладного деревянного пола.

Шёлк цвета слоновой кости заструился по её фигуре, когда она встала. Какая-то часть её существа, задвинутая в самый дальний угол, кричала, пытаясь разбить стеклянную стену, отделившую её от тела, но голос был слишком слаб. Барьеры, ослабленные её недавней работой с Церебро, истончились, дали трещины, сквозь которые просачивалась Феникс — её подавленная часть, собравшая в себе все оттенки тьмы и ярости. Жажда, поднимающаяся из бездны её подсознания, не была жаждой воды. Это была первобытная, раскаленная добела потребность в восстановлении справедливости, замешанная на крови.

Она вышла в коридор. Глаза её были открыты, но смотрели они не в пространство, а сквозь него. Длинные рыжие волосы, обычно убранные в строгий хвост или ниспадающие мягкими волнами, теперь казались тяжелыми, почти твёрдыми в полумраке. Они парили за её спиной, как запекшаяся вулканическая лава, лишенная привычного блеска. Лунный свет, льющийся сквозь высокие витражные окна, делал её фигуру в тонком ночном платье похожей на призрака, плывущего над полом. Коридор был длинным, полным теней и реликвий. По мере того как она шла, её босые ноги ступали идеально ровно, словно по канату, совершенно не чувствуя холода.

Реальность вокруг начала искажаться, подчиняясь неосознанному приказу, исходящему от спящего тела. Когда она проходила мимо старинного резного комода, с него плавно, словно в невесомости, взмыла фарфоровая ваза. Телекинез, которым она всегда так гордилась, ставший продолжением её разума, теперь действовал сам по себе, как дыхание спящего. Цветы — белые лилии, источавшие в дневное время сладкий аромат — выскользнули из воды и застыли в воздухе, вращаясь вокруг своей оси. Вода из вазы приняла форму идеального шара, подрагивающего в лунном свете. Картины на стенах, изображающие мирные пейзажи, слегка накренились. Все предметы в радиусе её темной ауры подчинялись безмолвному, ужасающему ритму её шагов. Лампочки под абажурами не мигали лишь потому, что не горели — но спирали внутри них слабо зажужжали, отзываясь на волну необузданной псионической энергии, идущей сквозь ночной особняк. Сам воздух, казалось, потрескивал, насыщенный невидимым электричеством.

Путь казался ей бесконечным, хотя на деле она прошла всего три четверти коридора, в конце которого была дверь, ведущая в спальню Чарльза. Губы Джин, обычно изогнутые в мягкой, заботливой улыбке, сейчас были сжаты в нитку. В её спящем разуме не было плана убийства — было лишь намерение, тяжелое, как гильотина. Месть. Освобождение. Ей хотелось сломать не дверь, а его разум, проникнуть в него так же, как он когда-то проник в её сознание, чтобы возвести свои жалкие стены, ограничивающие её истинное великолепие. Пальцы, висящие вдоль тела, слегка подрагивали, готовые сжаться в кулак.

А потом — звук. Резкий, хлёсткий, разорвавший ватную тишину трансгрессии. Звон разбитого стекла, разлетевшегося осколками где-то внизу, на кухне. Этот звук был подобен пощечине.

Джин моргнула. Наваждение схлынуло мгновенно, как волна, отступающая в океан. Тьма из глаз ушла, оставив после себя лишь расширенные от ужаса зрачки и зеленую радужку, полную панического непонимания. Джин пошатнулась, хватаясь рукой за холодную стену, чтобы не упасть. Холод обжег босые ступни, и она только сейчас осознала, что стоит посреди темного коридора, в нескольких шагах от комнаты профессора. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучало эхо ярости, которая, как она теперь смутно осознавала, была ее собственной — или все же нет? Холод пробрал до костей, но он был отрезвляющим. Почему она здесь? Что она собиралась сделать?

Второй приглушенный звук — тихий, испуганный детский шепот и сдавленное хихиканье — выдернул её из ступора. Джин действовала на автопилоте, инстинктивно переключаясь с личного кошмара на чужую, понятную проблему. Забыв о холоде и о странном, липком ужасе, застывшем в позвоночнике, Джин развернулась и почти бегом спустилась по лестнице на кухню.

Картина, представшая перед ней, была почти комичной, если бы не поздний час. Двое младших студентов, застигнутых врасплох посреди ночного набега на холодильник, замерли статуями. Девочки, лет по десять-одиннадцать, в пижамах с котятами, замерли с виноватым видом над сверкающей россыпью осколков. Одна из них держала в руке тапок и пыталась сгребать им стекло в угол. Их лица, искаженные смесью вины и страха перед наказанием, мгновенно растопили остатки ледяной корки, оставленной пробуждением Феникса на душе Джин.

— Осторожнее. Я помогу, — проговорила она, и от звука её голоса, мягкого и обволакивающего, дети вздрогнули, но тут же расслабились, узнав её. На её лице расцвела нежная, успокаивающая улыбка. Она опустилась на корточки прямо перед ними, глаза её быстро и профессионально осмотрели их руки и ноги.
Убедившись, что осколки не задели нежную кожу, Джин легко выдохнула. Затем, всё так же сидя на корточках, она подняла руку. Жест был плавным, лишенным напряжения. Осколки стекла, секунду назад представлявшие опасность, послушно оторвались от пола, закружившись в воздухе мерцающим хороводом. Дети, забыв о своем проступке, завороженно ахнули, когда десятки крошечных прозрачных ножей поднялись в воздух, переливаясь в свете ночника, и стройной колонной, словно живые, перелетели через всю кухню, с тихим звоном осыпавшись в металлическое ведро для мусора. Дети захлопали в ладоши, готовые заверещать от восторга.

— Ш-ш-ш, тише. Это будет наш маленький секрет. А теперь — марш в кровати.

Она взяла их за руки —теплые, маленькие ладони в ее холодных пальцах— и проводила до дверей их комнат, убедившись, что они нырнули под одеяла.

Но когда детские шаги стихли, Джин не вернулась в свою спальню. Ей не хотелось видеть сны. Ей казалось, что стоит ей закрыть глаза, и обволакивающая тьма вернется.

Вместо этого она вышла на террасу, прикрыв за собой массивную дверь. Осенний воздух обнял ее колючими объятиями, забираясь под тонкий шелк ночного платья. Джин обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь, которая шла отнюдь не от ночной прохлады, а откуда-то из самой глубины её сути. На дне её сознания, скрытое под слоями умиротворения и только что пережитой нежности к детям, что-то глухо ворочалось. Не просто мысль или смутная эмоция, а чувство всепоглощающей ярости, словно тлеющее пламя. Она не могла вспомнить, как дошла до того коридора, но её тело помнило направление. Оно шло к комнате Профессора.

Ветер, завывающий в кронах древних дубов на территории особняка, издали напоминал шипение огромных огненных крыльев.