tessarion Тессарион
asoiaf
Florence Pugh и Синяя Королева
(...) дракон принца Дейрона Таргариена
she walks in beauty, like the night
Никто не клал ее скорлупу в колыбель. Не было ни чудаческого обряда, ни заклинаний, ни рук, подкладывающих яйцо к спящему младенцу. Тессарион появилась на свет сама, в сыром полумраке Драконьего Камня, и первым, что она увидела, стало небо в проёме пещеры. Она могла быть сама по себе - дикой, ничьей, принадлежащей лишь собственной воле. И все-таки она выбрала.
Принц Дейрон, сын королевы Алисенты, - тот, кого назовут Отважным. Юный, светловолосый, выросший в тени старших братьев, вечно второй, вечно тот, чье имя произносят после чужого. Именно он дал Тессарион ее имя. Произнес его вслух, в сыром сумраке логова, и голос его не дрогнул. С того мгновения имя приросло к ней намертво, древнее, валирийское.
Ей велено было оставаться в драконьем логове. Велено. И она не послушалась. Драконы не рабы, и никто не в праве приказывать им. Она полетела следом за ним, за мальчишкой Таргариеном. Приземлилась на Маяк Староместа, и пламя ее дыхания чуть не погасило огонь, горевший веками.
Чешуя ее темная и отливает глубоким кобальтом. Когти черные, длинные, безжалостные. Ни кованая сталь, ни дубовые щиты, ни толстенные латы не устоят перед их ударом: металл расходится, лопается, скручивается, и то, что секунду назад было броней, становится рваными лохмотьями.
Отличительный знак Тессарион среди всех сородичей Вестероса - пламя. Не алое, не рыжее, не желтое. Синеватое. Почти ледяного оттенка. От него сворачивается не только плоть, но и сама воля тех, кто смеет смотреть вверх.
Она меньше Вермитора, чья тень способна погрузить двор замка во мрак. Меньше Вагхар - живой летописи древней Валирии. В три раза меньше. Но Тессарион быстро растет и крепнет, и с каждым месяцем размах ее крыльев прибавляет вес. То, чего ей недостает в размерах, она с лихвой возмещает скоростью и маневренностью. Там, где ее сородичи разворачиваются тяжело, неповоротливо, она уже закладывает вираж на крыле и ныряет в ущелье.
Как человек, двигается она так же, как в полете: быстро, бесшумно. А если оборачивается - то резко, всем корпусом, и светлые волосы взлетают за плечом.
В тайне от всех она пробирается на турниры. Узкая в талии, бледная, с карими глазами, расталкивает локтями зевак, протискивается в первый ряд, не извиняясь, не улыбаясь. Смотрит, яростно сжав кулаки. Шипит сквозь зубы, когда кто-то задевает ее всадника копьем. Стискивает челюсть, когда он падает. И когда он поднимается - выдыхает. Разжимает пальцы. И тут же сжимает снова, потому что следующий заезд ещё не кончен. Она знает: однажды Дейрон станет прославленным рыцарем. Не сомневается. Ни на миг.
С ним они неразрывны. Его рассудительность укрощает ее ярость. Ее инстинкт хищника не дает ему дрогнуть. Он думает - она чувствует. Он сомневается - она уже знает ответ. Присутствие Дейрона - единственное, что не требует от Тессарион быть настороже.
Бывает, она смеется над его увлечением верой. Коротко, хрипло, обнажая зубы на долю секунды дольше, чем нужно. Не может - не в силах - представить его ни септоном, ни мейстером. Он? Склоненный над свитками в Цитадели, с чернильными пальцами и сутулой спиной? Нет. Невозможно. Смешно. У них на двоих судьба, а драконы не служат. И когда она смеется, в ее глазах на мгновение появляется что-то теплое, живое, почти нежное. Почти человеческое.
Ее фигура вся в черном и скрыта мраком заболоченной местности настолько, что в очертаниях видна только точка, лишь при приближении расширяющаяся до женского силуэта. Кроме савьюра её голова укрыта полупрозрачным платком, но и под ним угадываются длинные спутанные волосы, заслоняющие левую половину лица. Казалось бы, стоит ей сейчас встать и выпрямиться, махнуть рукой, так за ее спиной выстроятся призрачные силуэты – мертвые, чей дом - дно болота.
Эмма откидывает платок, закрывает глаза, жмурится, а потом снова раскрывает их, чувствуя вкус ядовитого воздуха, скребущего гортань. В них отражается всё: движение, плавное, медленное, но неотвратимое, пятая сущность времени, которая распадается на отдельные картины. Вот перед ее глазами вянут яркие соцветия и опадают пожухшие листья; вот - ломаются сухие ветви мёртвых деревьев и болота затягиваются тиной; проселочные дороги заносятся песком; мёрзлым дыханием ночи покрываются и без того скудные каменистые почвы, на которых так трудно вырастить чертову кукурузу. Вот ослепшая от старости дикая собака со сточившимися зубами, с облезлой шерстью и ослабевшим слухом покидает свою стаю, чтобы умереть в одиночестве; птица остается на своей земле, потому что не может осилить путь из-за язвы под крылом, и наблюдает помутневшими, подернутыми плёнкой зрачками за своими сородичами, улетающими в далёкие края; рыба гниет прямо в воде, там, где она родилась и жила, там, где ее кости навсегда останутся заплетенными в зеленых водорослях, либо же она выбросится на берег, глотая последние порции воздуха, незнакомого, сухого и обжигающего; вот насекомое, которое сгорает в пламени ржавого светильника, время от времени покрывающегося дополнительной сетью трещин…
Из видений Эмма выныривает прямо в мрак болота, и лишь тонкий серп стареющей луны отображается в его водах.
- Тише, - говорит она самым мирным голосом, даже совсем как будто другим тоном, совсем незлобным, так что если бы кто-нибудь взглянул, то непременно заключил бы, что девушка и мужчина миролюбиво разговаривают о каком-нибудь обыкновенном, хотя и интересном предмете, - ты разбудишь моего ребенка, - шепчет она про себя, и, странно, почти вся безмятежность, вся тишь проходит в один миг. Когда же Эмма осознает, чей голос она слышит за своей спиной, чье дыхание рубит ее плечи, то что-то ледяное вдруг прикасается к ее сердцу: как будто воспоминание, вернее, напоминание о чем-то мучительном и отвратительном, находящемся именно рядом с ней, теперь, сейчас, да и прежде бывшем. Она оглядывается кругом, как будто что-то высматривая. Несколько раз. Наконец взгляд ее пристально направляется в одну точку – на Хоупа. Видно, что его появление ее раздражает, беспокоит, мучает. Всегда мучило.
- Значит, кинулся за мной, - начинает она, - а может сплю или вижу тебя наяву? Вот обмочу ладонь и приложу к голове, и ты испаришься. Как ложь, как болезнь, как призрак, - замечает со странным оживлением в глазах, как бы что-то усиленно соображая, но не встает по чужому приказу, упорно находится на своем месте.
- Уйди, пожалуйста.
