Тишина в особняке Ксавьера никогда не была абсолютной. Она дышала, пульсировала в такт спящим разумам, и Джин Грей, даже во сне, привыкла различать каждый его оттенок. Но этой ночью тишина сгустилась, стала вязкой и душной. За окном спальни не пели сверчки, не шумел ветер в кронах вековых дубов. Мир замер, затаил дыхание, ожидая чего-то неотвратимого.

Джин проснулась не от звука. Глаза её распахнулись, зрачки затопили всю радужку, заменив тёплый изумрудный оттенок двумя бездонными колодцами. В них не отражался лунный свет, льющийся из окна; они поглощали его. Скотт спал рядом, положив ладонь на её подушку, в паре дюймов от её волос — длинных, огненно-рыжих, разметавшихся по наволочке подобно языкам застывшего пламени. Его присутствие, обычно служившее ей якорем, сейчас ощущалось, как помеха. Незначительная. Досадная.

Она села на постели. Движение было плавным, механическим, лишенным той врожденной грации, с которой Джин поправляла волосы или тянулась за утренней чашкой чая — словно её тело подвесили на невидимых нитях. Лямка ночного платья соскользнула с её плеча, обнажая хрупкую ключицу и россыпь веснушек, но Джин этого не почувствовала. Ровно так же, как и не почувствовала холода, когда её босые ступни беззвучно коснулись прохладного деревянного пола.

Шёлк цвета слоновой кости заструился по её фигуре, когда она встала. Какая-то часть её существа, задвинутая в самый дальний угол, кричала, пытаясь разбить стеклянную стену, отделившую её от тела, но голос был слишком слаб. Барьеры, ослабленные её недавней работой с Церебро, истончились, дали трещины, сквозь которые просачивалась Феникс — её подавленная часть, собравшая в себе все оттенки тьмы и ярости. Жажда, поднимающаяся из бездны её подсознания, не была жаждой воды. Это была первобытная, раскаленная добела потребность в восстановлении справедливости, замешанная на крови.

Она вышла в коридор. Глаза её были открыты, но смотрели они не в пространство, а сквозь него. Длинные рыжие волосы, обычно убранные в строгий хвост или ниспадающие мягкими волнами, теперь казались тяжелыми, почти твёрдыми в полумраке. Они парили за её спиной, как запекшаяся вулканическая лава, лишенная привычного блеска. Лунный свет, льющийся сквозь высокие витражные окна, делал её фигуру в тонком ночном платье похожей на призрака, плывущего над полом. Коридор был длинным, полным теней и реликвий. По мере того как она шла, её босые ноги ступали идеально ровно, словно по канату, совершенно не чувствуя холода.

Реальность вокруг начала искажаться, подчиняясь неосознанному приказу, исходящему от спящего тела. Когда она проходила мимо старинного резного комода, с него плавно, словно в невесомости, взмыла фарфоровая ваза. Телекинез, которым она всегда так гордилась, ставший продолжением её разума, теперь действовал сам по себе, как дыхание спящего. Цветы — белые лилии, источавшие в дневное время сладкий аромат — выскользнули из воды и застыли в воздухе, вращаясь вокруг своей оси. Вода из вазы приняла форму идеального шара, подрагивающего в лунном свете. Картины на стенах, изображающие мирные пейзажи, слегка накренились. Все предметы в радиусе её темной ауры подчинялись безмолвному, ужасающему ритму её шагов. Лампочки под абажурами не мигали лишь потому, что не горели — но спирали внутри них слабо зажужжали, отзываясь на волну необузданной псионической энергии, идущей сквозь ночной особняк. Сам воздух, казалось, потрескивал, насыщенный невидимым электричеством.

Путь казался ей бесконечным, хотя на деле она прошла всего три четверти коридора, в конце которого была дверь, ведущая в спальню Чарльза. Губы Джин, обычно изогнутые в мягкой, заботливой улыбке, сейчас были сжаты в нитку. В её спящем разуме не было плана убийства — было лишь намерение, тяжелое, как гильотина. Месть. Освобождение. Ей хотелось сломать не дверь, а его разум, проникнуть в него так же, как он когда-то проник в её сознание, чтобы возвести свои жалкие стены, ограничивающие её истинное великолепие. Пальцы, висящие вдоль тела, слегка подрагивали, готовые сжаться в кулак.

А потом — звук. Резкий, хлёсткий, разорвавший ватную тишину трансгрессии. Звон разбитого стекла, разлетевшегося осколками где-то внизу, на кухне. Этот звук был подобен пощечине.

Джин моргнула. Наваждение схлынуло мгновенно, как волна, отступающая в океан. Тьма из глаз ушла, оставив после себя лишь расширенные от ужаса зрачки и зеленую радужку, полную панического непонимания. Джин пошатнулась, хватаясь рукой за холодную стену, чтобы не упасть. Холод обжег босые ступни, и она только сейчас осознала, что стоит посреди темного коридора, в нескольких шагах от комнаты профессора. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучало эхо ярости, которая, как она теперь смутно осознавала, была ее собственной — или все же нет? Холод пробрал до костей, но он был отрезвляющим. Почему она здесь? Что она собиралась сделать?

Второй приглушенный звук — тихий, испуганный детский шепот и сдавленное хихиканье — выдернул её из ступора. Джин действовала на автопилоте, инстинктивно переключаясь с личного кошмара на чужую, понятную проблему. Забыв о холоде и о странном, липком ужасе, застывшем в позвоночнике, Джин развернулась и почти бегом спустилась по лестнице на кухню.

Картина, представшая перед ней, была почти комичной, если бы не поздний час. Двое младших студентов, застигнутых врасплох посреди ночного набега на холодильник, замерли статуями. Девочки, лет по десять-одиннадцать, в пижамах с котятами, замерли с виноватым видом над сверкающей россыпью осколков. Одна из них держала в руке тапок и пыталась сгребать им стекло в угол. Их лица, искаженные смесью вины и страха перед наказанием, мгновенно растопили остатки ледяной корки, оставленной пробуждением Феникса на душе Джин.

— Осторожнее. Я помогу, — проговорила она, и от звука её голоса, мягкого и обволакивающего, дети вздрогнули, но тут же расслабились, узнав её. На её лице расцвела нежная, успокаивающая улыбка. Она опустилась на корточки прямо перед ними, глаза её быстро и профессионально осмотрели их руки и ноги.
Убедившись, что осколки не задели нежную кожу, Джин легко выдохнула. Затем, всё так же сидя на корточках, она подняла руку. Жест был плавным, лишенным напряжения. Осколки стекла, секунду назад представлявшие опасность, послушно оторвались от пола, закружившись в воздухе мерцающим хороводом. Дети, забыв о своем проступке, завороженно ахнули, когда десятки крошечных прозрачных ножей поднялись в воздух, переливаясь в свете ночника, и стройной колонной, словно живые, перелетели через всю кухню, с тихим звоном осыпавшись в металлическое ведро для мусора. Дети захлопали в ладоши, готовые заверещать от восторга.

— Ш-ш-ш, тише. Это будет наш маленький секрет. А теперь — марш в кровати.

Она взяла их за руки —теплые, маленькие ладони в ее холодных пальцах— и проводила до дверей их комнат, убедившись, что они нырнули под одеяла.

Но когда детские шаги стихли, Джин не вернулась в свою спальню. Ей не хотелось видеть сны. Ей казалось, что стоит ей закрыть глаза, и обволакивающая тьма вернется.

Вместо этого она вышла на террасу, прикрыв за собой массивную дверь. Осенний воздух обнял ее колючими объятиями, забираясь под тонкий шелк ночного платья. Джин обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь, которая шла отнюдь не от ночной прохлады, а откуда-то из самой глубины её сути. На дне её сознания, скрытое под слоями умиротворения и только что пережитой нежности к детям, что-то глухо ворочалось. Не просто мысль или смутная эмоция, а чувство всепоглощающей ярости, словно тлеющее пламя. Она не могла вспомнить, как дошла до того коридора, но её тело помнило направление. Оно шло к комнате Профессора.

Ветер, завывающий в кронах древних дубов на территории особняка, издали напоминал шипение огромных огненных крыльев.